gaika_tool_stih (![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small} gaika_tool_stih) wrote,@ 2005-02-15 11:20:00 |
|
весь текст книжки "Мир по Брайлю"_"Геликон-Плюс", СПб, 2004 г., серия "poesii.net"
MIR ПО БРАЙЛЮ
***
Вот – весна. Этот мякиш сырой
Пережевывать, с болью тупой
Мять беззубыми деснами слово
Первый раз, а затем – и второй,
Удивляясь: выходит порой,
Кто б подумал, не так уж хреново.
Черных веток сырая возня
В переулках… Какого рожна
Ты свернул в эту Марьину Рощу?
Лишь окатит таксист молодой
Океанской соленой водой,
Да щенок повстречается тощий.
Да – немолод. Но, в общем – не стар.
С одного – на другой тротуар.
Ничего в этом мире – не слишком.
А под утро – вернуться домой.
Жар. Бессонница. “В доме – больной,” -
Сын с порога расскажет мальчишкам.
В нашем доме – больной. Это я.
Небо синее. Крик воронья.
Шепоток говорливых соседок.
За окошком – разбитый фонарь.
Бедных рифм кисловатая гарь,
Да невнятица слов напоследок.
***
В порядке мелкой мести
за узнанное нами,
мы называем вещи
чужими именами,
и думаем, что в этом
есть нечто дерзко-птичье,
что прячется величье
в актерское двуличье.
И громыхают в выси,
дождем не проливаясь,
столкнувшиеся смыслы –
смешавшиеся стаи.
А впереди маячат,
далёко перед нами,
кто называет вещи
своими именами.
***
Неверно понятое слово.
Шаг в сторону. Короткий всхлип.
Сырая пасть метро ночного.
Круговорот прозрачных рыб.
Без виз, звонков и унижений
Услужлив тихий бегунок:
Ступень, дрожа от напряженья,
Сама уходит из-под ног.
Там, где за гулким разговором
Земная музыка слышней -
Там окружён бесплотным хором
Певец таинственный Орфей.
Он пьян. Он взор имеет дикий.
Он удаляется во тьму.
Прощальным жестом Эвридика
Ещё сопутствует ему.
***
И вот начинает подтаявший лёд
Движение в сторону медленных вод,
А воды – движение в сторону пара…
Когда голова заболит от угара –
Мы выключим газ, и откроем окно,
И грешные мысли смешаем в одно,
Начав поединок, где два кавалера –
Блестящий меркурий и дымная сера –
По малой крупице проявят талант…
(“На двадцать шагов!” – закричит секундант).
И, чтоб успокоить безумных бретёров,
Мы – белую землю, мы – тлеющий порох,
И в тигле весна зашипит, присмирев,
И с розой огня сочетается лев…
Ты видишь, как лета сияющий слиток
Лелеет помощник в ладонях открытых?
Венчает Великое Дело звезда
Видением Розы и тенью Креста.
И, пот утирая, Рудольф-император,
Один, без охраны, в одежде измятой,
Несёт это лето всё дальше во тьму –
И городу Праге, и миру всему.
MARE INTERNUM
27.09.1994 – день гибели парома “Estonia”
28.09.1994 – день рождения моего сына
Земную жизнь пройдя до половины,
Я приближаюсь к внутреннему морю.
Какие-то создания сурово
Выпытывают, где у моря край…
Причал, дождем набрякший. Крики “Вира!”
Испуг коротких пауз в разговоре.
И белая, как соль, стена парома,
И надпись черной краской “Northern Line”.
Тут все зависит от малейшей щели.
От трещины в испытанном сосуде.
От капитана (шулера и вора).
От боцмана (маньяка из Орли).
Как много в трюме тайных помещений…
А перегнешься за борт – видишь: люди,
Погибшие в шести великих войнах,
Глядят глазами влажными Земли.
В тот миг, когда обрушится надежда,
И плавники скует последний холод,
И навсегда оцепенеют жабры,
Враждебной силе кротко подчинясь,
Я слышу имя, радостно и нежно
Пропетое многоголосым хором.
Оно под кожу проникает жаром,
Собою знаменуя нашу связь.
- Зачем ты не даешь мне опуститься?
Стать мертвой рыбой на песчаном блюде?
Стать камешком, ничтожнейшим на свете?
- Иди ко мне. Ты нужен мне живым!
И я взлетаю, как летают птицы.
Иду вперед, как двигаются люди.
И улыбаюсь, как умеют дети,
Под шум дождя…
“Я нужен им живым…”
***
День, будто сон во сне,
Смутный, переживу:
Камешек на песке.
Странное дежа вю.
Под жестяным листом -
Мокрых ступней следы,
И - километров сто
До голубой воды.
Капают между строк
Слезы, как между век:
Тайнопись - мотылек.
Клинопись - имярек.
Думаешь, что еще
Вспомнится за чертой
Вечною - кроме слов
Глупой пластинки той,
Кроме речных огней,
Пролитого вина,
Колких песчинок-дней,
Мелких деталей сна?
Тонкою цепью слов
Жизни не удержать.
Зря ты пришла, любовь,
Пальцы мои разжать.
То, что в моей руке -
То и уйдет со мной:
Камешек на песке.
Плановый выходной.
День на двоих с тобой.
Чай пополам с тоской.
Музыка над рекой...
Музыка над рекой...
***
С каждым годом - все ясней
В виршах некий недостаток,
Но хранит меня во сне
Нежный ангел опечаток.
Скажет слово - и соврет.
Звук неверный, ударенье -
Мысли робкое паренье,
А не реющий полет...
Нежный ангел - сероглаз.
Пальцы - тонкие, как перья.
Я у неба в этот раз
Явно вышел из доверья,
Но пленительная речь
Из описок, недомолвок,
Может Бога мне напомнить,
Может страсть во мне зажечь.
Это нынче Бог устал
И забыл первоосновы,
А когда-то - лепетал
Прежде сказанного слова,
Знал шумерский и латынь,
Ошибаясь, поправляясь...
Нежный ангел, повторяешь
Эти звуки - только ты.
А потом я, поутру,
Вспоминаю эти речи,
Эти пальцы, эти плечи
И крылатую игру,
И хочу пуститься в путь
Вдоль по замкнутому кругу,
И стихи - как письма другу -
Почитать. Кому-нибудь.
***
Станция метро
"Площадь Ильича".
Кровь не холодна
и не горяча.
Ангел моего
правого плеча,
дьявол моего
левого плеча -
выкатите мне
счет за керосин:
примус починить -
пара ловких рук;
покажите мне
тысячи картин,
унесите вдаль,
на курортный юг...
Маслом заливал
все, что только смог,
сверху - прикрывал
срезанной травой,
только до сих пор
Мишка Берлиоз
ходит и трясет
глупой головой,
и, среди морей
красного вина,
бритвой по вискам
срезанная вдоль,
ходит в небесах
полная луна
и несет мою
головную боль.
***
"...Современники бродят мои,
Точно листья, гонимые ветром."
(Бахыт Кенжеев)
Свет рассыпан на каждом углу -
Да послужит приманкой и кормом
Дням, которые я сберегу:
Птицам осени, белым и черным.
Обнаженные скорби корней
Укрываются золотом жухлым,
Чтобы стало светлей и ясней
Всем молочным и солнечным кухням.
Так даруют последний приют
Занимающим очередь с ночи.
Так в прихожей пальто подают
Всем, кто хочет того и не хочет,
А потом - наливают дождя
С добавлением первых снежинок,
И вздыхают вослед, погодя,
Обреченно и непостижимо...
Мы спустились на лифте вдвоем
С высоты неземного полета
Закружившимся птичьим пером
Для словес старика Геродота.
День стоит у подъездных дверей,
У прохожих копейки цыганя,
И чирикает Ганс-воробей
О судьбе соловья-нахтигаля...
***
Привыкая к морю,
Сидя к нему спиной,
Начинаешь вскоре
Думать о чем-то меньшем:
Замечаешь камень,
Листочек плюща резной,
Юрких синих ящериц
И кареглазых женщин.
Набиваешь трубку.
Разгадываешь кроссворд.
Затеваешь с другом
Споры, колебля воздух.
Подпеваешь песне:
Курортник хмельной поет,
Перекрыть стараясь
Шум электричек поздних.
Прижимаешь к уху
Раковину. (Игра…)
Провожаешь солнце,
Севшее за холмами:
Новый день уже
На круге у гончара –
То-то мир наполнен
Звонкими черепками!
И не думаешь,
К закату какого дня,
Над старинной дамбой
Темною встав волною,
Море будет здесь,
И поглотит тебя, меня –
В тот забытый вечер
Севших к нему
Спиною.
***
Лето забытое. Желтый подсолнух на синем
Фоне - в шкафу платяном - из-под джинсовой куртки.
Юбки такие в прошедшем сезоне носили.
Их привозили сюда темнолицые турки.
Многоглаголющие, черноусые, злые -
Где вы теперь? Только снега знобящая вата...
Или и впрямь Одиссей не доплыл до России
И затерялся в горячих просторах Леванта?
Что ж, закрывайте глаза и взахлеб говорите.
Переживем эту зиму - и станем моложе.
Тот, кто в Керчи засыпает - проснется на Крите,
Встанет, потянется, рыбы к обеду наловит...
Только вот - эха не слышно, и не оставляет
Следа - нога. Всюду - запах смолы и иссопа.
В небе - ни облачка. Так у живых не бывает.
Яду, Калипсо!...
Зови женихов, Пенелопа...
***
У моря шепот Бога
Слышнее, чем в местах
Иных - и Нильса Бора
Охватывает страх...
Он на песок присядет,
А полчаса пройдет -
Он с дикими гусями
Отправится в полет.
Несите Нильса, гуси,
К Великой старой скво,
К морщинистой бабусе -
Праматери всего.
Испачканная сажей,
Всея Земли вдова,
Она ему расскажет
Строенье вещества,
Истопит баньку жарко,
Предложит сто услад,
И объяснит про кварки
И ядерный распад...
Заснуть под это пенье,
И видеть дивный сон -
Но сердце, как пропеллер,
Унять не в силах он.
Едва глаза закроет -
И чудится ему:
Идут солдаты строем
В египетскую тьму,
В довременное пламя,
В какой-то адский рай
Идут они цепями
Гусиных белых стай...
Несите Нильса Бора
Назад, в родимый дом,
Где Копенгаген скоро
Заблещет под крылом...
Пробраться осторожно
К себе, и обувь снять...
Спи, ядерный художник.
Не все ж тебе - не спать.
Мир по Брайлю.
"...Потому что именно так, опустив голову, грызут свой сахар девочки-медвежата"
(Хулио Кортасар)
(Он позвал -
Мы идем).
Закрывая глаза за рулем,
Прерывая время, направив себя туда,
Где кипит у скалы вода,
Образуя белый бурун...
И тогда,
Как слепой халиф, как старый, седой Гарун-
Аль-Рашид
(Властелин души, повелитель сказок и снов),
Ты встаешь с одра,
Ты себе говоришь "Пора",
И, как пламя Эльма на мачтах былых судов,
Так на кончиках пальцев - Брайля огонь горит.
Это всем дано.
За мгновенье до гибели - ты, не допив вино,
Можешь песню сложить о нем,
И летит душа - прозрачная стрекоза...
На подушечках пальцев открыты твои глаза
Белой ночью и черным днем.
О, какой он теплый, выпуклый, этот мир!
Как его песчинки - буквами под стопой!
Ты навеки глаза закрыл.
Ты - слепой.
Но горит ладонь, и тебе не дано уйти,
Пока руки, сжимая руль, дешифруют код,
Пока губы свищут подвисший в мозгу мотив.
Три секунды Брайля, что истекут вот-вот,
Нашей долгой семейной жизни - длинней...
Прости.
Музыка для февраля.
Т.Б.
I.
По веткам метро - как по струнам,
Полмира рукой охватив...
Как гладко, до боли, обструган
Твой плавнолетающий гриф,
Как точно впечатана дека
В грудное твое естество
В том мире, где малая дельта -
Тюрьма и основа всего.
Какой же ты звонкий подарок!
Стихи протирая до дыр,
Когда догорает огарок
И утро нисходит на мир,
Ты завтрак себе разогреешь,
Подавишь зевоту и дрожь,
И выйдешь в пустую аллею,
И снег за плечами стряхнешь...
Был город певучим, как рана.
Был терпким, как кровь и вино.
Найди нам деревья, ботаник,
Пока еще разрешено:
Ребенок ручонкою хлипкой
Поднимет смычок - и начнет...
"Мы сделаем, сделаем скрипку," -
Февральское сердце поет.
II.
Затюканным, кАпельным гением места
Вступает челеста...
Как в круг прокаженных вступает невеста,
Глаза прикрывая, легко, неуместно,
Без лишнего слова, похожая чем-то
На четки, на бусы, на всхлип чинквеченто...
Вступает челеста. Прозрачно и часто,
Спеша, оступаясь, зардевшись от счастья,
При имени "Таня", при имени "Настя"
(Сказал бы по-польски, да мучает астма),
И тут же - бледнея, как - вспомнила что-то,
Носком своей туфельки пробуя: кроток,
Податлив ли лед, под которым - движенье,
Лучи, пузырьков и личинок скольженье,
Порыв, обнаженье - от слова до жеста,
От звона витражного - к меди и жести,
К свинцу - ведь иначе витраж не удержишь...
А ты еще в горле катаешь и нежишь
Тот стон виноградный, тот привкус блаженства:
Вступала челеста,
Как женщина женщин...
III.
Накануне пришествия марта
Тень любимой строки перечту:
"Ты же знаешь: эолова арфа -
Пустота, что поет на свету..."
Как сосулька, по краю надлома
Отразившая пение крыш
О свободе - выходишь из дома,
И - с одной пустотой говоришь.
Стынет стая троллейбусов синих,
Словно ночи последний редут.
Это видел Суворов. И - Миних.
Но - в каком-то далеком году,
И - доныне туманит сознанье
Тот силлаботонический дым:
Перед небом мое оправданье,
И оплот прегрешеньям моим...
Целый день пробродив по бульвару
(Ветер к вечеру, пение льда),
Перемножить в уме закомары
И фронтон - не составит труда.
Ветер нá небе звезды остудит
И развеет остатки скорбей,
И поют вавилонские люди
Тени строчек - на башне своей.
Геннадий Каневский, текст ©
Игорь Караулов, предисловие ©
Наталья Кравченкова, иллюстрации, обложка, оформление ©
2003г.
MIR ПО БРАЙЛЮ
***
Вот – весна. Этот мякиш сырой
Пережевывать, с болью тупой
Мять беззубыми деснами слово
Первый раз, а затем – и второй,
Удивляясь: выходит порой,
Кто б подумал, не так уж хреново.
Черных веток сырая возня
В переулках… Какого рожна
Ты свернул в эту Марьину Рощу?
Лишь окатит таксист молодой
Океанской соленой водой,
Да щенок повстречается тощий.
Да – немолод. Но, в общем – не стар.
С одного – на другой тротуар.
Ничего в этом мире – не слишком.
А под утро – вернуться домой.
Жар. Бессонница. “В доме – больной,” -
Сын с порога расскажет мальчишкам.
В нашем доме – больной. Это я.
Небо синее. Крик воронья.
Шепоток говорливых соседок.
За окошком – разбитый фонарь.
Бедных рифм кисловатая гарь,
Да невнятица слов напоследок.
***
В порядке мелкой мести
за узнанное нами,
мы называем вещи
чужими именами,
и думаем, что в этом
есть нечто дерзко-птичье,
что прячется величье
в актерское двуличье.
И громыхают в выси,
дождем не проливаясь,
столкнувшиеся смыслы –
смешавшиеся стаи.
А впереди маячат,
далёко перед нами,
кто называет вещи
своими именами.
***
Неверно понятое слово.
Шаг в сторону. Короткий всхлип.
Сырая пасть метро ночного.
Круговорот прозрачных рыб.
Без виз, звонков и унижений
Услужлив тихий бегунок:
Ступень, дрожа от напряженья,
Сама уходит из-под ног.
Там, где за гулким разговором
Земная музыка слышней -
Там окружён бесплотным хором
Певец таинственный Орфей.
Он пьян. Он взор имеет дикий.
Он удаляется во тьму.
Прощальным жестом Эвридика
Ещё сопутствует ему.
***
И вот начинает подтаявший лёд
Движение в сторону медленных вод,
А воды – движение в сторону пара…
Когда голова заболит от угара –
Мы выключим газ, и откроем окно,
И грешные мысли смешаем в одно,
Начав поединок, где два кавалера –
Блестящий меркурий и дымная сера –
По малой крупице проявят талант…
(“На двадцать шагов!” – закричит секундант).
И, чтоб успокоить безумных бретёров,
Мы – белую землю, мы – тлеющий порох,
И в тигле весна зашипит, присмирев,
И с розой огня сочетается лев…
Ты видишь, как лета сияющий слиток
Лелеет помощник в ладонях открытых?
Венчает Великое Дело звезда
Видением Розы и тенью Креста.
И, пот утирая, Рудольф-император,
Один, без охраны, в одежде измятой,
Несёт это лето всё дальше во тьму –
И городу Праге, и миру всему.
MARE INTERNUM
27.09.1994 – день гибели парома “Estonia”
28.09.1994 – день рождения моего сына
Земную жизнь пройдя до половины,
Я приближаюсь к внутреннему морю.
Какие-то создания сурово
Выпытывают, где у моря край…
Причал, дождем набрякший. Крики “Вира!”
Испуг коротких пауз в разговоре.
И белая, как соль, стена парома,
И надпись черной краской “Northern Line”.
Тут все зависит от малейшей щели.
От трещины в испытанном сосуде.
От капитана (шулера и вора).
От боцмана (маньяка из Орли).
Как много в трюме тайных помещений…
А перегнешься за борт – видишь: люди,
Погибшие в шести великих войнах,
Глядят глазами влажными Земли.
В тот миг, когда обрушится надежда,
И плавники скует последний холод,
И навсегда оцепенеют жабры,
Враждебной силе кротко подчинясь,
Я слышу имя, радостно и нежно
Пропетое многоголосым хором.
Оно под кожу проникает жаром,
Собою знаменуя нашу связь.
- Зачем ты не даешь мне опуститься?
Стать мертвой рыбой на песчаном блюде?
Стать камешком, ничтожнейшим на свете?
- Иди ко мне. Ты нужен мне живым!
И я взлетаю, как летают птицы.
Иду вперед, как двигаются люди.
И улыбаюсь, как умеют дети,
Под шум дождя…
“Я нужен им живым…”
***
День, будто сон во сне,
Смутный, переживу:
Камешек на песке.
Странное дежа вю.
Под жестяным листом -
Мокрых ступней следы,
И - километров сто
До голубой воды.
Капают между строк
Слезы, как между век:
Тайнопись - мотылек.
Клинопись - имярек.
Думаешь, что еще
Вспомнится за чертой
Вечною - кроме слов
Глупой пластинки той,
Кроме речных огней,
Пролитого вина,
Колких песчинок-дней,
Мелких деталей сна?
Тонкою цепью слов
Жизни не удержать.
Зря ты пришла, любовь,
Пальцы мои разжать.
То, что в моей руке -
То и уйдет со мной:
Камешек на песке.
Плановый выходной.
День на двоих с тобой.
Чай пополам с тоской.
Музыка над рекой...
Музыка над рекой...
***
С каждым годом - все ясней
В виршах некий недостаток,
Но хранит меня во сне
Нежный ангел опечаток.
Скажет слово - и соврет.
Звук неверный, ударенье -
Мысли робкое паренье,
А не реющий полет...
Нежный ангел - сероглаз.
Пальцы - тонкие, как перья.
Я у неба в этот раз
Явно вышел из доверья,
Но пленительная речь
Из описок, недомолвок,
Может Бога мне напомнить,
Может страсть во мне зажечь.
Это нынче Бог устал
И забыл первоосновы,
А когда-то - лепетал
Прежде сказанного слова,
Знал шумерский и латынь,
Ошибаясь, поправляясь...
Нежный ангел, повторяешь
Эти звуки - только ты.
А потом я, поутру,
Вспоминаю эти речи,
Эти пальцы, эти плечи
И крылатую игру,
И хочу пуститься в путь
Вдоль по замкнутому кругу,
И стихи - как письма другу -
Почитать. Кому-нибудь.
***
Станция метро
"Площадь Ильича".
Кровь не холодна
и не горяча.
Ангел моего
правого плеча,
дьявол моего
левого плеча -
выкатите мне
счет за керосин:
примус починить -
пара ловких рук;
покажите мне
тысячи картин,
унесите вдаль,
на курортный юг...
Маслом заливал
все, что только смог,
сверху - прикрывал
срезанной травой,
только до сих пор
Мишка Берлиоз
ходит и трясет
глупой головой,
и, среди морей
красного вина,
бритвой по вискам
срезанная вдоль,
ходит в небесах
полная луна
и несет мою
головную боль.
***
"...Современники бродят мои,
Точно листья, гонимые ветром."
(Бахыт Кенжеев)
Свет рассыпан на каждом углу -
Да послужит приманкой и кормом
Дням, которые я сберегу:
Птицам осени, белым и черным.
Обнаженные скорби корней
Укрываются золотом жухлым,
Чтобы стало светлей и ясней
Всем молочным и солнечным кухням.
Так даруют последний приют
Занимающим очередь с ночи.
Так в прихожей пальто подают
Всем, кто хочет того и не хочет,
А потом - наливают дождя
С добавлением первых снежинок,
И вздыхают вослед, погодя,
Обреченно и непостижимо...
Мы спустились на лифте вдвоем
С высоты неземного полета
Закружившимся птичьим пером
Для словес старика Геродота.
День стоит у подъездных дверей,
У прохожих копейки цыганя,
И чирикает Ганс-воробей
О судьбе соловья-нахтигаля...
***
Привыкая к морю,
Сидя к нему спиной,
Начинаешь вскоре
Думать о чем-то меньшем:
Замечаешь камень,
Листочек плюща резной,
Юрких синих ящериц
И кареглазых женщин.
Набиваешь трубку.
Разгадываешь кроссворд.
Затеваешь с другом
Споры, колебля воздух.
Подпеваешь песне:
Курортник хмельной поет,
Перекрыть стараясь
Шум электричек поздних.
Прижимаешь к уху
Раковину. (Игра…)
Провожаешь солнце,
Севшее за холмами:
Новый день уже
На круге у гончара –
То-то мир наполнен
Звонкими черепками!
И не думаешь,
К закату какого дня,
Над старинной дамбой
Темною встав волною,
Море будет здесь,
И поглотит тебя, меня –
В тот забытый вечер
Севших к нему
Спиною.
***
Лето забытое. Желтый подсолнух на синем
Фоне - в шкафу платяном - из-под джинсовой куртки.
Юбки такие в прошедшем сезоне носили.
Их привозили сюда темнолицые турки.
Многоглаголющие, черноусые, злые -
Где вы теперь? Только снега знобящая вата...
Или и впрямь Одиссей не доплыл до России
И затерялся в горячих просторах Леванта?
Что ж, закрывайте глаза и взахлеб говорите.
Переживем эту зиму - и станем моложе.
Тот, кто в Керчи засыпает - проснется на Крите,
Встанет, потянется, рыбы к обеду наловит...
Только вот - эха не слышно, и не оставляет
Следа - нога. Всюду - запах смолы и иссопа.
В небе - ни облачка. Так у живых не бывает.
Яду, Калипсо!...
Зови женихов, Пенелопа...
***
У моря шепот Бога
Слышнее, чем в местах
Иных - и Нильса Бора
Охватывает страх...
Он на песок присядет,
А полчаса пройдет -
Он с дикими гусями
Отправится в полет.
Несите Нильса, гуси,
К Великой старой скво,
К морщинистой бабусе -
Праматери всего.
Испачканная сажей,
Всея Земли вдова,
Она ему расскажет
Строенье вещества,
Истопит баньку жарко,
Предложит сто услад,
И объяснит про кварки
И ядерный распад...
Заснуть под это пенье,
И видеть дивный сон -
Но сердце, как пропеллер,
Унять не в силах он.
Едва глаза закроет -
И чудится ему:
Идут солдаты строем
В египетскую тьму,
В довременное пламя,
В какой-то адский рай
Идут они цепями
Гусиных белых стай...
Несите Нильса Бора
Назад, в родимый дом,
Где Копенгаген скоро
Заблещет под крылом...
Пробраться осторожно
К себе, и обувь снять...
Спи, ядерный художник.
Не все ж тебе - не спать.
Мир по Брайлю.
"...Потому что именно так, опустив голову, грызут свой сахар девочки-медвежата"
(Хулио Кортасар)
(Он позвал -
Мы идем).
Закрывая глаза за рулем,
Прерывая время, направив себя туда,
Где кипит у скалы вода,
Образуя белый бурун...
И тогда,
Как слепой халиф, как старый, седой Гарун-
Аль-Рашид
(Властелин души, повелитель сказок и снов),
Ты встаешь с одра,
Ты себе говоришь "Пора",
И, как пламя Эльма на мачтах былых судов,
Так на кончиках пальцев - Брайля огонь горит.
Это всем дано.
За мгновенье до гибели - ты, не допив вино,
Можешь песню сложить о нем,
И летит душа - прозрачная стрекоза...
На подушечках пальцев открыты твои глаза
Белой ночью и черным днем.
О, какой он теплый, выпуклый, этот мир!
Как его песчинки - буквами под стопой!
Ты навеки глаза закрыл.
Ты - слепой.
Но горит ладонь, и тебе не дано уйти,
Пока руки, сжимая руль, дешифруют код,
Пока губы свищут подвисший в мозгу мотив.
Три секунды Брайля, что истекут вот-вот,
Нашей долгой семейной жизни - длинней...
Прости.
Музыка для февраля.
Т.Б.
I.
По веткам метро - как по струнам,
Полмира рукой охватив...
Как гладко, до боли, обструган
Твой плавнолетающий гриф,
Как точно впечатана дека
В грудное твое естество
В том мире, где малая дельта -
Тюрьма и основа всего.
Какой же ты звонкий подарок!
Стихи протирая до дыр,
Когда догорает огарок
И утро нисходит на мир,
Ты завтрак себе разогреешь,
Подавишь зевоту и дрожь,
И выйдешь в пустую аллею,
И снег за плечами стряхнешь...
Был город певучим, как рана.
Был терпким, как кровь и вино.
Найди нам деревья, ботаник,
Пока еще разрешено:
Ребенок ручонкою хлипкой
Поднимет смычок - и начнет...
"Мы сделаем, сделаем скрипку," -
Февральское сердце поет.
II.
Затюканным, кАпельным гением места
Вступает челеста...
Как в круг прокаженных вступает невеста,
Глаза прикрывая, легко, неуместно,
Без лишнего слова, похожая чем-то
На четки, на бусы, на всхлип чинквеченто...
Вступает челеста. Прозрачно и часто,
Спеша, оступаясь, зардевшись от счастья,
При имени "Таня", при имени "Настя"
(Сказал бы по-польски, да мучает астма),
И тут же - бледнея, как - вспомнила что-то,
Носком своей туфельки пробуя: кроток,
Податлив ли лед, под которым - движенье,
Лучи, пузырьков и личинок скольженье,
Порыв, обнаженье - от слова до жеста,
От звона витражного - к меди и жести,
К свинцу - ведь иначе витраж не удержишь...
А ты еще в горле катаешь и нежишь
Тот стон виноградный, тот привкус блаженства:
Вступала челеста,
Как женщина женщин...
III.
Накануне пришествия марта
Тень любимой строки перечту:
"Ты же знаешь: эолова арфа -
Пустота, что поет на свету..."
Как сосулька, по краю надлома
Отразившая пение крыш
О свободе - выходишь из дома,
И - с одной пустотой говоришь.
Стынет стая троллейбусов синих,
Словно ночи последний редут.
Это видел Суворов. И - Миних.
Но - в каком-то далеком году,
И - доныне туманит сознанье
Тот силлаботонический дым:
Перед небом мое оправданье,
И оплот прегрешеньям моим...
Целый день пробродив по бульвару
(Ветер к вечеру, пение льда),
Перемножить в уме закомары
И фронтон - не составит труда.
Ветер нá небе звезды остудит
И развеет остатки скорбей,
И поют вавилонские люди
Тени строчек - на башне своей.
Геннадий Каневский, текст ©
Игорь Караулов, предисловие ©
Наталья Кравченкова, иллюстрации, обложка, оформление ©
2003г.
