весь текст книжки "Мир по Брайлю"_"Геликон-Плюс", СПб, 2004 г., серия "poesii.net"


СЛЕПОК


***
Е.Ч.

…Он дымом памяти окутал города:
Леса горящие на сотню миль оттуда –
Барьер надёжный, и жемчужная вода –
Двух океанов плоть, не верящая в чудо.

Но пробиваются, со срывами, взахлёб,
Расправив лёгкие, наполненные дымом,
Два слабых голоса, две нити тайных троп,
В своём зазубренном сияньи нелюдимом.

На ощупь, пальцами перебирая тьму,
Оттуда вытащить то слово, то монету,
И – опускать, на жертву малую Ему,
То в Понт воинственный, то в медленную Лету –

Тропа проложена. И вот – идут по ней
Словами тёмными, бумагой снежно-белой,
И цепью медленной мерцающих огней
От дома милого – до Вечного предела.





MIЛATE EЛЛINIKA
(Из цикла “Европейские языки”)

Вот на карте – как издали смотришь – едва различимо, словно овод полдневный на мягком подбрюшье висит… “Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына”, и Геракла, и Спарты, и – как там еще? – Аонид…
Вот – поближе подходишь – и видишь, что горы печальны, что сожженной травой не насытит овец отроча, но у скал у растресканных, цвета вчерашнего чая – море спит бирюзою, “Таласса”, “Таласса” шепча…
Вот – поближе еще: кинешь лепту (нет, драхму) вдовице – и, отколь не возьмись, возникает покойный супруг, отнимает монету, ругает, топочет, божится, а за ним уже – толпы теней: замыкается круг…
Под стеклом, у старьевщика купленным, (в медной оправе), видишь складки и трещины почвы, и камешков ряд, и гранильщиков смуглых – народ продувной и лукавый – что Сизифу на перстни те камешки злые гранят…
Но прижмись к этой карте, вдохни и войди в ее душу, и увидишь, коль ветер горячий глаза не прожег: ты - сосешь эту кровь, ты – тот овод на мягком подбрюшье… А иначе у нас на земле не бывает, дружок.




***

…Понимаешь – он так говорит!
Захлебнувшись, невнятно, бездумно
Откровением новым дарит
И по комнате кружит безумно,

И – внезапно запнется, замрет,
Руку к сердцу приложит, бледнея,
Или – взглянет надменно, сожмет
Складку горестных губ иудея…

В москвошвейной сумятице зал,
Где в затылок стрекочут машинки,
Погляди – он “кусавой” назвал
Эту бабочку, что на картинке!

Он бубнит, он бормочет под нос,
По панели шагая неловко…
Боже! Что ж ты никак не поймешь?
Это – музыка, это – уловка,

Чтобы ближе тебя подманить,
Прикоснуться – ведь любит, бродяга!
Это – тонкая, нежная нить
Строк, которыми бредит бумага,

О которых тоскует она
В сердцевине древесной, в начале…
Он соломинкой в спальне назвал
Чью-то тень – погоди – не тебя ли?

В это надо – зажмурив глаза,
Как в холодную воду – с обрыва,
Раздвигая плечом небеса,
Плыть легко и глотать торопливо,

А не так, как педанты из школ,
Все вокруг разбирая по фразам…
Это – Солнце ловили сачком
И спустили, горячее, наземь.




Письма девушки Ю о старом мастере Дзен.
I.

Легкие, расправясь, сквозь сон,
Выдыхая чуть слышно, шепчут
Тайное имя Бога. (Но он -
Все равно - легче:
Вещи
Узкой ладонью гладит -
И в них расцветает тьма.
Внутренняя тюрьма -
Просто мусор прошедших суток.
И рассудок уходит туда,
Где мои слова
Миг назад родились;
И - зачем он нужен, рассудок?..)

Где на кромке рассвета
Пьяный дрозд говорит
Не пойму, о чем,
Ветке цветущей сливы -
Пролегла тропинка,
Заброшенная на вид,
В старый храм, где я
Засыпаю счастливой.
Потому, что слышала
То, что не слышали вы.
Потому, что внимала
Тому, чего вы не поймете.
И к моим волосам
Прикасаются пальцы травы -
Легких бабочек крылья
В остановленном небом полете.

II.

"Свет лежит на самом дне улыбки твоей,
Как влага живая.
Иногда мои слова приходят за ней,
И, высвобождая
Тихий смех, его покажут небу на миг -
И спрячут обратно.
(Это - так, как будто рифмы из старых книг:
Легко и приятно)."

III.

Проверьте звонкость буйволовой кожи.
Дождем рассветным окропило землю -
Укройте барабаны от дождя.

И свитки, приготовленные с ночи,
Раскройте: пусть почувствуют и те,
Нам каждый день грозящие облавой,

Что значит слово Мастера. Оно,
Услышанное нами в это лето,
Едва слетало с пересохших губ,

Но мы его, расслышав, записали,
И, явленное небесам, оно
Теперь способно ветер повернуть,

Летящий с моря. Крепостной стеной
Мы не смогли наш город опоясать,
Но мудрое реченье - наша крепость...

IY.

Так прячут в груди весенний звук тростника,
Так легкой походкой девушек, чуть за двадцать,
Несут свое сердце, готовое разорваться,
Как малую чашу - пришедшему издалека.

Так пес цепной срывает с себя ошейник,
И лижет руки, радуясь, как щенок.
И тот, пришедший, пьёт - ибо он не смог,
Не смог отвергнуть чистое приношенье.

Так белый день приходит за черным днем.
Так тропы завершаются там, где надо.
А ты не спрашивай, как нам выйти из сада:
Мы выйдем, но назад уже не войдем.

И нынче ночью будут открыты храмы
Тому, кто, колокольчиком чуть звеня,
Придет послушать тайную песнь огня,
Стихи воды, блаженный смех Гаутамы.





Внутреннее пространство (Два города).

I. Калуга.

Поговорить - на лестнице - с тобою,
Хватая воздух помертвелым ртом.
Разъятое - и все-таки живое.
Под спудом. Под забором. Подо льдом.

Ты говоришь – и повторяет эхо
В хрящах и тайных пазухах земли.
(Приносят телеграмму, что, для смеха –
На греческий тебя перевели…)

Здесь жил маньяк, летун полубородый,
В ракеты насажавший диких пчел,
Швыряясь человеческой породой
Бескрылой – в революции котел…

Здесь пахнет конским потом и подпругой.
Здесь желтым салом освещают путь.
А город называется – Калугой,
Но разве это значит что-нибудь?


II. Эйн-Керем.

Когда-нибудь я возвращусь туда.
Залетной тенью, черным паучком
Иль странным незамеченным провалом
В дотошной, цепкой памяти твоей.
Там будет тот же пустотелый воздух,
Как кожура плодов полупрозрачных,
Как медленный, мучительный и сладкий –
Остатком легких омертвелых – вдох.

Там будет тот же глиняный источник.
Там будут те же огоньки блуждать
По вечерам, где госпиталь Хадасса,
И где на взгорье – русский монастырь...
И те же витражи венецианцев,
С подмешанною в нежное стекло
Водой лагуны и слезой Рахили,
Еще мерцают в церкви Иоанна
Крестителя…

Но приглядитесь: вы,
Возможно, не заметили меня?
Да, точкой – от усталости – в глазах,
Да, в уголке – мешающей ресницей,
Которую так хочется сморгнуть,
Убрать дрожаньем века…
Вместе с вами,
Чуть-чуть поодаль –
Вечное движенье…

Да – это я бегу.
Бегу бесплодно,
Как бы боясь куда-то опоздать,
И что-то бормочу,
Чтобы – остаться
Не мерзкой пустотой, противной Богу,
А – камешком с изысканным узором,
А – черепком,
А – медною монетой,
А – каплей на ладони…

Вот и все.



***
Г.Д.

Из музыки построить стены.
Молчаньем дверь закрыть на ключ.
Полночный шепот Ойкумены
Так повелительно-могуч,

Язык так зыбко-непонятен,
И так составлены слова -
Из точек, черточек и пятен -
Что можно голову сломать...

Как сладок твой полет обманный,
Твой легкий разворот ночной
От рифмы противотуманной -
Во тьму метафоры двойной,

По тайным закоулкам смысла -
Туда, к реке, где гладью вод
Отражены стихи и письма,
И о любви теченье врет...

Так, перелистывая полночь,
Зачитывая все до дыр,
Мерцает, и поет, и помнит
Последний твой ориентир,

Твой друг, твой знак, холодный, точный,
Ни разу не дававший сбой -
Финальный диалог Платона
С самим собой.




Кувшин
Ю.Р.
I.
Ты гладишь мои волосы рукой.
Наматываешь прядь на палец.
По телу разливается покой.
Теперь шепни "Останься...."
Я останусь.
Нам сто рублей - навеки, до конца,
На мелкие клочки, на ветер южный...
Лети, вольноотпущенник.
Не нужно
О смерти петь.
Не закрывай лица.
Воспой нам лучше Лазаря, слепца,
Которого из смертных не любил
Никто - зато он был любим у Бога,
И люд внимал, почтительно и строго,
Когда во сне он пел и говорил.
Воспой нам лучше Иова.
Как он,
Мы шли землею Уц,
И песни пели,
И бедности стыдились,
И жалели
О радости, которая лишь сон.
Нет, есть иная радость. Пахнет воск
Как лето. Заводи свою шарманку.
Пускай запомнят песню-чужестранку.
Не доверяй бумаге ничего.

II.
Раскрытый клюв, дрожанье язычка,
Боль жилок, напряжение сустава,
И пролетает около виска,
Как злая пуля, песенка простая,

И звук не знает отдыха тогда,
И комариный свет - ясней пророка...
Глаза закрыв, готова петь вода,
Где жаворонка жаркая воронка.

И нам опять косноязычье жмет,
И детский лепет душу натирает,
И боль поет внутри - вот-вот умрет,
Но - погляди: никак не умирает,

Все - тонкая - таится за углом,
Днем - засыпает, оживает - ночью,
И ждет, когда и мы в сосуд непрочный
По капле эту влагу соберем.

III
И вот - кувшин. Он рад бы глиной быть,
Но он - из бронзы. Некий дар беспечный.
Его жучиной клинописью вечной
Украсил, позабыв клеймо вдавить,

Хмельной, немудрый мастер. Забулдыг
Всегда на Крите песенном хватало.
Не нам ломать традицию. Как мало
Из жизни, и как много мы - из книг

Узнать успели. Кроме одного:
Безделку, глину, медную монету -
Пора менять на бронзу.
Дело к лету.
Не доверяй бумаге ничего.




Три благословения.

I. На хлеб

Хлебом корми их с руки.
Вздутыми пузырьками.
Кисленьким запахом дрожжевым.
Духом живым тоски.
Плотью и голосами.
Всем, что еще не превратилось в дым.

Хлебом корми их с руки.
Слышишь – щебечут?
(А говорил – схоронили давно).
Ангелы-дурачки,
Старые вещи,
Черной пластинки колкое веретено.

Хлебом кормить – нынче одна отрада.
Странные времена.
Белый бесплотный шум.
Если придет любовь – сладкого винограда,
Если придет война –
Хлебушка попрошу.


II. На воду

Щелочь дня и ночи кислота
Лишь на миг смыкаются – на грани,
В сумерках – и вот течет вода
По ножу, поет в моем стакане.

В небе ходит Веспер золотой,
Гондольера пьяного попутчик…
Время воду смешивать с водой
И купаться в пузырьках колючих.

Юноша, пирующий скромней,
Чем пристало, сочинитель боли –
Что тебе в прозрачной, в чистой, в ней,
В холоде ее, в ее глаголе?

Тихо растворяющая соль,
Кровь и пепел. Медленная. Злая.
Горькая. Забывший обо всем,
Тонешь в ней, глаза не закрывая.


III. На соль

Над нами – соль. И мы живем на дне,
Под белой коркой тонкого белья.
И в каждой вещи, проступив на ней,
Есть медленная соль небытия,

Неслышный шепот соляных озер,
Степных курганов, миражей, могил…
Я помню рабства долгого позор,
Я помню речь – а знаки позабыл.

Когда олени лижут соль, как плоть,
Неведомую больше никому –
Их языками говорит Господь,
Сходящий в кратковременную тьму.

Ты говоришь: “Сошествие во ад…”
Я говорю: “Он просто – экскурсант”.
Потомки раскопают белый сад
Застывшей крови, вспомнят и – простят.





Мальта.

Среднезимнее тайное лето,
Средиземных курортников рой
Соберу из конструктора Лего,
Наслаждаясь полночной игрой,

И - Мальтийского Ордена рыцарь,
Бедный Йорик с косицей-хвостом,
Ощущает себя - за границей.
На ином океане. На Том.

Зачерпнув треуголкою снег, он
Остужает горение лба,
И - кружИтся, и падает с неба
На шпацир, где играет труба,

На штыки, на развод караула,
На стрелецкие копья (как дед),
От ушного немолчного гула -
Как младенец, рождаясь на свет.

Пять морей до его океана,
А метели - опять они здесь...
Глаз слезой затуманен стеклянной,
И дрожит оловянная честь...

Оглянулся - не видят... И криком,
Как всегда, подгоняет полки.
Хмурый Гамлет. Калигула хриплый.
Чижик-пыжик Фонтанной реки.




***

Обрывки стиха, что написан вчера.
Пустые слова - будто пудра и грим.
"Восточные ветры предшествуют Ра,
И Сотис, как прежде, идет перед ним."

Эпитеты - дело пустое, мой друг.
Насыпь иероглифов в миску писцу,
И будет разгадывать доктор наук,
Мизинцем водя по земному лицу.

Там лишнего нет, ибо медным замком
Замкнул фараон нечестивые сны,
По желтым камням громыхает закон,
И боги, как звери, глядят со стены.

Вот так и пиши, будто что-то забыл,
И вспомнить не можешь, пока не ослеп:
"Вода прибывает, и кружится пыль.
Вот-вот разольется Божественный Нил,
И будут - таблички, монеты и хлеб."



***

Среди безгрешных душ не место мне, -
Мне место средь живых, но сокрушенных.
(Григор Нарекаци)


Божьего дара наследник рожден на закате.
Буквы чуднЫе еду и ночлег заменяют.
Имя ему – троекратно: «Григор» - нарекайте,
Или – иное, которого люди не знают.

Хлеб – его сердце, и небо ему – как дорога.
Звонкие скорби его – как подсохшая глина,
Как материал для табличек. (Обителей много
В доме Отца моего, моего Господина).

Солнце слепое и светлые слезы… Ну что ты?
Слово твое - на ладони начертано вязью.
Я – только бледная тень для твоей терракоты,
Всадник беспечный, убит по дороге на праздник.

Старые камни вином молодым окропили,
Сыром овечьим посыпали, крошками света…
Лишь после этого скорби твои отступили,
В наших домах поселились, и ели, и пили…
Как же глаза твои, отче, глядели на это?