после книжки


- ваша ли музыка блюз? - спрашивает доктор альдо уомо.
что за идиотский вопрос - "нашего" и "вашего" не бывает.
медленная любовь поутру, когда не надо никуда торопиться,
грусть в уголках всего, чистая салфетка, ранний снег.

ничего, ничего, потом всё - так всегда в этом блюзе
кинешь случайный взгляд вбок - через год вернёшься, а тут опять пусто
только цифровая техника раскладывает мир на квадраты
мелкие блюзовые квадратики, если ты ещё не понял

третий этаж сити-молла выставка случайных снимков
второй этаж офис-центра она целуется с бывшим бойфрендом
первый этаж бургер-кинга голоса искусственный мрамор
горизонтальный пригород музыка дельты аминь

напиши этот стих стоя в углу вагона
стоя в углу квартиры стоя на лестничной клетке
главное помни - стоя углы плюс углы в миноре
наша ли музыка блюз конечно наша молчи молчи





в атомную лодку "шенандоу"
сны заходят лёгкою стопой.
переводят ход на very slow.
отправляют мичмана в запой.
а тому, кто в детстве всех прилежней
смешивал табак и нюхал клей -
вынимать графитовые стержни,
наливать воды потяжелей.

слушай, слушай шум винтов, механик.
выпей, выпей море, водолаз.
у семи невыносимых нянек -
нежное дитя без синих глаз.
но они и к этому привыкли,
ибо в рационе каждый день -
каша полуобморочной тыквы,
надоевший список добрых дел.

хочешь жить, как не пытался прежде? -
по ночам заглядывай на ют:
там сидят они в морской одежде,
песни дальней родины поют.
мол, в техасе - всех темнее ночи,
кукла барби и журнал плейбой.
мол, мелькает за кормой платочек -
как медуза - бледно-голубой.













в луже первая звезда в поле травка беспредметник
и овраги и штакетник и зелёная вода
хорошо порою летней
уходящим навсегда

сфокусируешь напор новой жизни жидким зумом
путешествуя арзрумом в близлежащее сельпо
со своим соседом кумом
кровопийцею клопом

десять тысяч должен год всё равно роднее нету
ждём одилию одетту продавщицу значит вот
хорошо бродить по свету
продавщица не идёт

значит так и уходить не отметив на прощанье
у заставы ильича ли в доме восемь дробь один
или здесь на нижней чакре
посреди родных осин

так и будет так и знал оплетут ограду лозы
в кровь войдут метаморфозы анальгин и люминал
и аллегро маэстозо
и виваче фуриозо
и анданте
и финал





нам бы к тёплому морю - как
к белым булкам от чёрствых корок
нам бы в розу ветров вникать
но наевшись небесных кар
спит усталый метеоролог

закрывай окно закрывай
дует ветер сырой повсюду
штормовой у нас дикий край
знаешь мост через реку квай?
в восемь вечера там и буду



















ночь накрывает рукой заоконную свару воронью,
делает домик для птичек, а в нём - копошенье и тьма.
время сходящих с ума.
полно меня, левконоя, упругою гладить ладонью,
полно по чреслам моим... продолжение знаешь сама.

здесь, на последнем, восьмом - молоко с остывающей пенкой.
нить, натянувшись, дрожит - чует ножницы где-то вдали.
шрам над коленкой.
чу, аппарат слуховой навострили соседи за стенкой -
приоткрывается небо, услышав сигналы с земли.

нет, не как занавес лёгкий, скорее - как в бункере створки:
отгородиться брезгливо от нашей заразы земной.
все отговорки,
милые ляпы - останутся здесь, на галёрке,
ложные клятвы, обеты - с тобой и со мной.

знаешь сама, что к полуночи станет полегче.
текст на ладони - подсказка, куда собирались к шести -
планы на вечер...
некто, ременно-обутый, в застёгнутом наглухо френче
в дверь постучится - за мной. не пеняй, левконоя. прости.




Спит за столом неприкаянный Мерфи...
(И.Караулов)

Ты, что ли, хотела триллер?
Ну вот тебе, что ли, триллер,
про то, как меня сгубили
проклятое пиво "Миллер"
и злая музыка кантри,
запитая рюмкой "Старки".
Дели эту сумму на три -
получишь меня в остатке.

Такой же, как все, истерик,
склеротик и неврастеник,
иду без карманных денег
по улице Двух Америк,
а злая музыка кантри
звучит и звучит повсюду,
зудит, что не сдал, не сдал я
пивную свою посуду.

Проклятое пиво "Миллер",
что есть по-английски "мельник".
Его миллионщик мыльный
придумал для лёгких денег:
в Москве на улице Зорге
стоит его цех подпольный,
а там работают зомби,
суровы и малахольны -

любителей пива "Миллер",
не сдавших свою посуду,
убьёт не обычный киллер -
горячий поклонник вуду.
Секретной подземной трассой
тела их - безлунной ночью -
везёт специальный транспорт
в Россию курьерской почтой.

Несданной посуды карма
всю жизнь надо мной маячит,
а тут ещё это кантри -
тоскует, смеётся, плачет.
Я скоро рассудком двинусь -
Хочу умереть красиво...
Пойду, перейду на "Гиннес" -
хорошее, в общем, пиво.





А.К.

Нужен плацкартный вагон, чтобы спеть
по-настоящему, словно
едет влюблённый на верную смерть,
не разойдясь полюбовно.
Чтобы ещё и в постели застал
с другом, как в пошлом романе.
Чтобы случилось в начале Поста,
и ни копейки в кармане.

Смутная цель и щелястый апрель.
Гибель всерьёз и горилка.
Не подпевает пищалка-свирель.
Не говорит говорилка.
Лишь проводница скрипит за стеной -
в небо, етическим силам -
то, что в инструкции нет должностной,
а в Камасутре - курсивом.

Почвенник, почвенник, слышишь меня?
Мы ли тебе не по нраву?
Вот мы, пластмассою глухо звеня,
пьём эту злую отраву.
Вот я его называю "малыш",
и, утешать не умея,
тихо "шумел," - начинаю, - "камыш",
как повелось от Гомера.




яне

снег забивает стрелку моей стране.
белым стекает воском по декабрю.
"это ли пустота?" - говоришь ты мне.
"это ещё не полная," - говорю.

снег забивает стрелку. часы стоят.
импортный предсказатель сурок - подох.
мы возвратимся в тот же уютный ад,
в наш приполярный атомный городок.

снег наступает, катится напролом.
мы что ни день ложимся под колесо.
тикает, тикает нежности эталон
в белой палате времени и весов.

вот мы и живы, пока не придут извне,
не перекроют газ, не отрубят свет.
"это ли пустота?" - говоришь ты мне.
"да, вот теперь - она," - говорю в ответ.













станционные буфеты.
провожание в сибирь.
мамы, батюшки и светы,
блоки, тютчевы и феты,
слёзы, вата, нашатырь,

и письменникам печальным
в матюгальник жестяной
умывальников начальник
объявляет, чрезвычайник,
сроки, зоны - по одной.

погибать с усмешкой горькой,
утекать по желобку,
замывать вонючей хлоркой,
заливать слюной-шестёркой
мемуарную строку:

ночь-профуру, даль-микстуру,
и, при свете тусклых звЕзд,
уходящую натуру -
пьянство, жизнь, литературу,
пост, шлагбаум, переезд.







И.Караулову

На машинке пел, на листке корябал -
всё равно тоска, фитилёк потух...
Говори со мной, сочинитель фабул,
научи меня откровенью вслух.

Нам бы в город N., незнакомый прежде,
на соседних полках, в купе сыром,
говорить стихами и спать в одежде -
да с собою небо не заберём.

А в субботу небо крупнозернисто,
облака - как паюсная икра,
и таксисты "аста," - кричат, - "ла виста",
провожая девушек в номера.

Номера раскраски твоей я спутал,
и ошибся, видимо, этажом,
и стою, художник от слова "худо",
колонковой кистью вооружён.











спичечный гудит коробок.
видимо, там прячется жук.
следствие ведёт колобок
по тропинке ложных наук,
по пути неверных идей,
по шоссе любовных утех.
он ушёл от разных людей -
думаешь, ты лучше их всех?

не учи меня умирать.
лучше проспонсируй враньё.
лучше нарисуй копирайт
утреннему сну, ё-моё:
там я по дорожке качусь,
в воздухе - нектар и пыльца,
никакой империи чувств
не догнать меня, подлеца.









Нисхождение Благодатного Огня в Великую Субботу в Иерусалиме (перечитывая Рильке)

Ночь прошла - иль это показалось,
промелькнуло что-то мимо нас?
Новое ли время завязалось,
на стене ли слово написалось,
трапеза ль хозяйке удалась?

Выпрями согбенные вопросы,
узелковым письмам научи,
через купол медно-купоросный
голубиной почте востроносой
передай алтарные ключи.

Что за дух от этих постояльцев -
чуда ждут, ругаясь в три горла,
воду проливают мимо пальцев,
душу наряжают в жёсткий панцирь,
плоть им непривычна и мала.

Мы-то знаем: выдумали греки
крик, огонь, слепую толкотню -
всё равно нырнём, смежая веки,
в эту дрожь и точность, как в аптеке...

Господи, чем слух твой бременю?











голосом гладиолуса в однородном строю,
всадником палисадника, буквою между строк,
выполнив твои прихоти, так теперь и стою,
знаньями-заклинаньями превращённый в цветок.

что-то там ещё вякаю, жертва метаморфоз
(шёпот умалишённого, не цветку же - орать),
латаный хоть, но лакомый для летающих ос,
вычищенный и выглаженный на последний парад.

бывшие-недопившие у метро кореша.
бабушки-одуванчики, что цветы продают.
хочешь купить? - одумайся: не моя ли душа -
голосом гладиолуса в однородном строю?

резвые-свежесрезанные, времени вопреки,
чудится им-кочуется "убегу, убегу"...
день моего освенцима. воды моей реки.
лёгкие и далёкие тени на берегу.






два квартала - прямо, потом - налево.
звон ключей, нарушивший тишину.
"небогатый рай, но - какая ева!" -
я скажу, как только к тебе прильну.
небогатый рай. занавесок пара.
да ещё на полочке у стола
ты уже всего собрала годара,
да и джима джармуша собрала.
ну, плесни отравы интеллигентской,
помаши крылом. на свету замри.
от домашней девочки с первой брестской -
огонёк в окне, уголёк внутри.
говорили тихо. вздыхали часто.
допою февраль - и уйду весной,
унося в кармане щепотку чая
из её коробочки расписной.





















из цикла ОПЫТ РЕКОНСТРУКЦИИ ПОПУЛЯРНОЙ СОВЕТСКОЙ ПЕСНИ ДАЛЕКИМ ПОТОМКОМ

"что не сложилось -
вместе не сложишь"
(песня)

вот тебе место / лечится астма / сердце привычно
в тёплой конторе / воздухом сжатым / к медленным пыткам
вот тебе вечер / стычка с мордастым /не удивится
с видом на море / пьяным сержантом / стукам копытным
вот тебе вечность / ночь до рассвета / лошадь покормит
вот ещё бонус / в пункте опорном / молится спешась
ashes to ashes / чёрное с белым / bones to bones
bones to bones / белое с чёрным / ashes to ashes

(примечание: текст можно читать по столбцам или по строкам - кому как нравится)







Е.Т.

Я на скрипочке играю, поднимая лёгкий прах. Я не Байрон - просто ранен на колчаковских фронтах, и на раненую ногу опираясь, бледный весь, вот играю понемногу, зарабатываю здесь. И мотив сентиментальный дешевизною набряк: про исход пою летальный кочегара на морях, про угар пою тифлисский с напряженьем певчих жил... А когда-то - по-английски, и - в гимназии служил. Но ни слова, тс-с-с, ни слова, вон идёт уже за мной комиссар в тужурке, словно зуб хороший коренной. В чёрной коже, ликом - белый. Он в гимназии моей, было дело - портил девок, жмых менял на голубей, но поднялся, второгодник, и теперь за двойки мстит. Байрон, Байрон, день холодный, Бог, наверное, простит за цистит, больную печень, за подбитый ветром глаз. Время - лечит, мир - калечит. Я ведь, барышня, и Вас помню, помню - Вы же сами, выходя из варьете с этим самым комиссаром, вся - на коксе, на винте... Я стоял у входа слева и вдогонку тихо пел: "Fare thee well! and if forever, still forever fare thee well".



























[из уильяма блейка]
1.
от остановки до другой
идёт с улыбкой на лице
по среднерайскому шоссе
звенит бубенчик под дугой
когда глядит из-под руки -
кричат зыбучие пески
и с тихим свистом по руси
беря попутчиков за так
летят маршрутные такси
летят и валятся во мрак
на остановке постоит
проголосует вновь идёт
никто за деньги не берёт
никто задаром не берёт
все знают встреча не к добру
все шепчутся судьба судьба
найдут в кювете поутру
и похоронят у столба
и приколотят жестяной
венок у ветра за спиной
в конце асфальтовых дорог
ждёт деда маленький внучок
он синеглаз и бел с лица
он любит пряники и квас
он различает голоса
неразличимые для нас
и только встретятся они
окончатся труды и дни

2.
где дают печальные фонари
жёлтый свет изъеденный ржой
там чужой прорывается изнутри
потому что в каждом чужой
семя гибели ты прорастаешь так
что до времени невдомёк
но уже подбрасывается пятак
в тихий капсюль летит боёк
не дави курок задержи иглу
стань столбом за его столом
говори орлу говори орлу
заклинай чтоб упал орлом
упадёт сжимая тебя в когтях
и взлетит считай повезло
казино закрыто но все хотят
на зеро опять на зеро
догола разденут тебя раба
колокольчик в руке найдёшь
по шоссе пойдёшь
в средний рай пойдёшь
от столба пойдёшь до столба





глосса

от осени до осени горчит
лишь в октябре прозрачен свеж и чист
в начале самом до двузначных дней
до под глазами тающих теней
[офелия о нимфа помяни
мою любовь среди твоей хуйни]

ты только шрамы на моей руке
я только тень на белом потолке
вечерняя сгустившаяся тень
беззвучная программа новостей
[офелия о нимфа помяни
мою любовь среди твоей хуйни]

у мякишева светлый дым в норе
закладка в каждом питерском дворе
и слабые отметки на полях
где магомету говорил аллах
[офелия о нимфа помяни
мою любовь среди твоей хуйни]

ты вытираешь с полировки пыль
ты намекаешь на старинный стиль
ты вышиваешь вяжешь и прядёшь
вчера была сегодня не придёшь
[офелия о нимфа помяни
мою любовь среди твоей хуйни

ты знаешь бритву оккама так вот
не умножай почтовый перевод
не отправляй молчание письмом
не застывай печальная с веслом
полмесяца до встречи извини
свою любовь среди моей хуйни]













тракай
Лене Элтанг

по первому снегу меня понесут
когда ни врачи ни шуты не спасут
из замковых западных зимних ворот
вкруг озера гальве три раза в обход

меня нарекут совершив ритуал
последним что я на земле увидал
я витовтас - солнце в остывшей золе
на княжьем престоле на отчем столе

какой у них долгий унылый обряд
то кровь отворят то опять затворят
"трёх жён погубил" пересуды внизу
а я уже в поле небесном лежу

в лазоревом яростном поле щита
где лев золотой отверзает уста
и замок под ним в обрамлении лент
стоит неподвластен течению лет -

горячее сердце под шкурой седой
вода подо льдом и земля под водой
и где-то на дне прорастает литва
как почки во сне разрывает листва

а если не так то в овечий закут
по первому снегу меня сволокут
дружины чужие назвав подлецом
волкам на поживу - и дело с концом







Е.Т.

тени, тени на стене в коломенском
рисовать из-под полы.
о посту великом - оскоромиться
смертью на конце иглы,
а потом - в провинцию, под ёлочки,
отощать, сойти на нет,
в морок, в блюдце с голубой каёмочкой,
в щель для писем и газет.

хороши имперские окраины
перистых и кучевых,
там, где вынимают ваньки каины
светлый нож на каждый чих,
где ночами пальцем указательным
в шерсти неба ищут звёзд,
и почтамт гордится указателем
"до парижа - тыща вёрст".

накануне был учитель пения.
долго пили. ночевал.
разночинцы умирают первыми.
не печалься, ничего.
их зато всегда хоронят с музыкой,
и взметает ввысь песок
на кладбищенской тропинке узенькой
гимназический вальсок.







мельхиор, балтазар, гаспар
всё идут один за другим.
ты бы лёг и чуть-чуть поспал
в том углу, где теплее дым,
где густеет овечий чад,
и собаки во сне ворчат.

на равнине, белой, как хлеб,
места выжить другого нет.
тут пещерка в снегу - вертеп,
керосинка в пещерке - свет.
люди ирода за горой.
рассчитайсь на первый-второй.

а проснёшься когда, на тот
случай, если придут они -
пенсионное приготовь,
безотцовщину упрекни,
чудеса объясни простым:
был влюблён. выпивал. простыл.

завтра будет солнцеворот.
дальше - оттепель. дальше - дождь.
за дождём - вселенский потоп.
за потопом - великий вождь.
но по небу идут волхвы,
словно всадник без головы.






Как Аристогитон, он миртом меч обвил...
(Наше всё)

как аристогитон: неважно чем, но - меч.
или другой ещё: неважно с кем, но - прямо.
античных доблестей мальчишеская речь,
непредставимая без пудры и без грима.

ещё и эти, деревянные, стучат -
котурны, как их там, и, музой послан к херу,
комедиограф, колобок под пятьдесят,
на глухоту сославшись, убегает к хору.

срывайся с лекции скорей, искусствовед,
скрипеть подошвами, по скверам целоваться.
дымки из труб ведут морозный хоровод.
тепло в тени твоей, возлюбленная цаца.

как ты сверкаешь на эпитеты в ответ,
как огрызаешься...
мне так не огрызаться.

какой опасностью - из маленьких ноздрей.
каким презрением - из складки губ надменной.
кто гумберт-гумберт у набокова? еврей?
он умер-умер. эмигрант обыкновенный.

лолита выросла. окончила истфак.
шарф крупновязаный, по моде, и подсумок.
помада яркая.
античная - спросонок -
речь строгих доблестей налипла на губах.








иностранные "сплин" и "апатия" -
суть хандра, ещё пушкин заметил.
бологого старинная патина
или тверь моего восприятия -
дополнительный поезд до смерти.

фаренгейт покоряется цельсию,
но на севере все же - сильнее:
на ступени шагнёшь царскосельские
и увидишь поля елисейские,
всех полей безнадёжней, синее.

и кладущему руку за пазуху,
воздух смерти нащупав губами,
ты нужна. торопись, не опаздывай,
капель датских побольше заказывай -
ты нужна. ты одна. не другая.

а не то, со своею одышкою,
престарелому горе-плейбою -
лишь с античною книгой под мышкою,
словно с детским потрёпанным мишкою,
умирать.
а хотелось - с тобою.








две песенки
1. [английская]

спим с тобой рядом. - спим.
рай у нас, правда? - рай.
swim through the waters, swim.
run through the mountains, run.
нет на воде следа,
лишь на тропинке - след.
"да" мне ответишь? - да.
"нет" не промолвишь? - нет.
за меловой грядой,
за травяным холмом
воздух набряк бедой,
дымом и молоком.
swim to the distant moon.
run to the sweetest boy.
слышишь ли голос дюн
с ветром наперебой?
много холодных лет -
долгие холода -
нет с тобой рядом нет
да у нас правда да

2. [как прежде]

всё, как и было прежде.
я б иначе не вынес.
воздух твою одежду
носит, купив на вырост,
и сожмёт моё слово
в пыльных сухих ладонях
полка, твои альбомы
спрятав от посторонних.
всё, как и было раньше:
летний сарайчик дачный,
памятью о ла-манше -
спетый мотив прозрачный,
и на заборе - ржавый
остов велосипеда.

смерть, где твоё жало?
ад, где твоя победа?








"ты знаешь, я почти ослеп и не гулял давно.
жую голубоватый хлеб, протянутый в окно
весенним небом - личный культ, москва, тверская часть,
где я уже привык на вкус все краски различать.

вот жёлтый цвет - благая весть о сладком тростнике,
зелёный цвет - солёный след на мёртвом языке,
а перекатывать слова как камни дыр-бул-щил
во рту до полного родства нас бродский научил.

как наша будущность легка - в бараке, на снегу
нас репетирует строка, запнувшись на бегу,
и набирает ноль-один, а может - ноль-другой,
угрюмый, строгий господин, заметивший огонь.

ты знаешь, я почти ослеп, а нам, слепым - легко:
плюёшь на правильный ответ, стреляешь в молоко,
ступнями топчешь перегной, пускаешь пузыри,
и запах женщины одной ещё живёт внутри".






по радио говорят о приходе исмаил-хана.
оборона прорвана практически всюду.
как и предсказывал наш историк на пятой паре,
лигурийцы беспорядочно отступали,
жгли архивы и предавались блуду.

а ты наклеивала бумажные кресты на окна,
задёргивала шторы, сбрасывала одежду,
говорила ненужное, дразнила наотмашь,
захлёстывала волной, выбрасывала на отмель
мрачных утёсов между.

местные жители добывали воздух из вздохов,
продавали последнее, что у них оставалось.
- а что это у вас, дражайшая солоха?
- это у нас, любезный дьяк, такая эпоха,
давящая на жалость.

и поэтому я тебя никогда не покину.
даже когда поведут на площадь сен-василиска,
навстречу рёву толпы, навстречу выстрелам в спину -
ты расскажешь мне последний анекдот про любовь дофина...
всё же мы достойно прожили нашу жизнь, моя киска.




постоянно сам в себя стреляю

лёгкая и звонкая стрела я
холод и отсутствие закона
смех и гибель
труд и оборона

но поскольку сам в себя стреляю -
на столбе расщепленном по краю
старая дырявая мишень я

никому не будет утешенья






Жестяная бессонница - ненадёжный приют. Лёд ли, поезд - но тронется. Заседатели пьют. Из мелькнувшего офиса их доносится смех. И тебя, полуночница, разделили на всех. По кусочку раздарена бестолковым мостам, и закатное варево где-то-там-где-то-там наливают половником, на помине легки, поездные полковники, полу-проводники. Ты смеёшься: просодию унаследовал, вот. Я любую мелодию угадаю с трёх нот, пусть - пустую, отвратную - подхвачу с полпинка. Есть тоска непонятная в песне проводника. Говорят, подъезжаем мы. Говорят, к девяти. Замелькали окраины, запасные пути. И нырну сумасшедше я в твой ореховый свет, до второго пришествия сохранивши билет.




прежде чем женщин, любить город,
запах полночный, дневной звук.
тыкаться клювом - слепой ворон -
в арки надбровных его дуг.
каплей стекать по его веку.
петь-утешать на его всхлип.
вмазаться утром его ветром -
смесь мутноватая, bad trip.

ну а вернувшись - любить многих:
мир переполнен, как мой двор.
музыку, книги любить, ноги
(как у сосноры), людей с гор -
дворников местных, убийц кайфа
(в душу скребками с утра бьют).
жить тут: родиться, родить, кашлять,
стричься, читать, умереть тут.

спросят у врат: "коренной, что ли?"
хлопну карман - аусвайс здесь.
бродит глагол в золотом поле.
воздух благую струит весть.
только тайком приколю к небу
(грех вам подглядывать в раю)
города фото - с зимой, снегом,
крышами, небом...
and then - you.







На потёртое капает йод, а
на безумное капает бром.
Это - небо моё с подзаводом,
это - время из гипса с веслом,
искромётная поступь трамвая
и троллейбуса волчая сыть.
Узнавать эту жизнь, узнавая,
мало мёда, вкушая, вкусить,
и как бомж, начитавшись Петрарки
и господнюю чувствуя плеть,
карусель в окультуренном парке
ненавидеть, терпеть и вертеть,
говорить, говорить о высоком,
бесполезное в ступе толочь,
словно поезд до станции Сокол,
на котором мы едем всю ночь.





с неба тревожный весенний свет
под ногами вышивка крестик гладь
может быть за каждым приходит смерть
как из школы родители забирать
стоит она на трамвайном кругу
созывая ветер со всех сторон
одноклассники машут и вслед бегут
воробьи галдящие средь ворон
бесполезно просить погулять ещё
лужи грипп мороженое все дела
послезавтра устный потом зачёт
говорящий куст посреди стола
кому наливают вино не мне
под трамвайные звоны издалека
о ком говорят во втором окне
с занавеской оборванной с уголка







белые пальцы прочитанных лекций,
шумные пьяццы далёких флоренций,
ропот оставленных книг.
знаешь ли, кто ты над тёмною кручей? -
ты мой пловец, америго неспучий,
ты мой ночной материк.
светлые тени: полуночный ящик
что нам покажет про солнце неспящих?
звук отключен навсегда,
и поливаем взамен, как растенья,
беспроводные свои сообщенья,
капли ночного труда.
кто открывает тебя, америго,
кто замирает от первого крика
с мачты "земля!", и кому
выпала нынче счастливая карма
жить беззаботно и элементарно,
славя тюрьму и суму, -
знать не хочу, потому что, бессонный,
болен счастливой болезнью кессонной,
той, что нескоро пройдет:
рыбой об лёд, покидая глубины,
бьюсь, неуклюжий, смешной и любимый,
ночь говорю напролёт.






жизнь завитушка начала века
ирисы врубеля в окнах щели
ёжиться плакать застыть от ветра
в ночь накануне "весны священной"
благо друзья на три дня в квартире
юных любовников приютили

знаешь а бердсли уже стареет
климт повторяется муха пьяный
только танцует вокруг саломея
с новой главой моего романа
то перепишет то сменит тему
звякнет запястьями выгнет тело

вот они лёгкие повороты
в небе война вместо соли порох
девочка девочка кто ты что ты
мышью в буфете меж хлебных корок
створка витражная день винтажный
мечется в лавке писчебумажной








плела-говорила, в меня окуная лицо,
и сонную пела осанну.
и было - как будто адам изобрел колесо
и, радостный, ходит по саду.
и еву зовет, как мальчишка - похвастаться ей.
смеется. катает пред нею.
потом - поцелуи. укромная сетка теней.
глаза, обращённые к небу.

а с неба - глядит между тем, ухмыляясь в усы,
на детские эти заботы,
повесив на крюк бесполезные лупы, весы,
отставив конторские счёты.
эдемские сумерки в мире его - навсегда.
всё - зыбкое. всё - не отсюда.
и в воздухе тёмном, сгустившись, мерцает вода,
принявшая форму сосуда.







мы легли на грунт, - говорит, - мы легли на грунт.
наша жизнь - морзянка, наши стихи - враньё.
не сочти за труд, - говорит, - не сочти за труд,
передай, что это всё - во имя её.
и в газету "правда", свёрнутую в кулёк,
положи ей замерзающий звукоряд,
ведь она - ребёнок, девочка, мотылёк,
это злые люди всякое говорят.
постучи наверх, - говорит, - постучи наверх,
там механик, он ближе к богу, он завязал.
мы легли навек, - говорит, - мы легли навек,
ну а я ей что-то важное не сказал.
не кричи, не трусь, дыхание экономь.
ты моложе - может быть, суждено спастись.
передай ей наше летнее за окном,
наш рожок сигнальный, звонок и голосист.
степь да степь кругом, степь да степь, - говорит, - кругом,
путь далёк лежит, кончается кислород,
в той степи глухой, - говорит, - в той степи глухой...
то ли бредит, то ли на ухо мне поёт.









здесь у нас "счастливые недели":
всё со скидкой, без ума и такта.
чучелко моё, ты еле-еле
выговоришь "престидижитатор".
чучельник приходит по ночам
к нам с тобой, печальным сволочам.

широка страна вокруг содома.
широки поля моих угодий.
чучельник, набей меня соломой,
или сеном - что там нынче в моде?
я ещё покуда не решил,
стать ли самым главным из страшил.

жёсткое дыхание окраин.
местных жительниц скупые ласки.
человек проходит, как хозяин
бойни, лесопилки, лакокраски.
человек проходит. был - и нет.
чучело идёт ему вослед.

чучело желает видеть бога.
путь его - загадочный и трудный.
жёлтая кирпичная дорога
огибает город изумрудный.
время холод. на часах ни зги.
больно колют новые мозги.





потом, однажды, на небесном перепутье,
не приспособлена к косьбе и молотьбе,
ты станешь шариком. серебряною ртутью.
дезактиватор будет плакать по тебе.

а нынче - ветрено. не время для полёта.
воротники подняв, доверившись плащу,
идём с тобой, и далеко до поворота,
где я тебя когда-то в небо упущу.

тропа небесная горька и ненасытна,
и нету хлебушка за музыку платить,
и, предлагающим мелодии за ситный,
нам остаётся лишь косить и молотить.

да, наша участь. да, глупа и бестолкова.
да, наша даль. да, безмятежна и светла.
жаргоном родины, понятным с полуслова.
весёлым розовым, креплёным, из горла.








"Ты всегда мне будешь Блоком"
К.Б.

1.
апрельская дудка сквозная.
гримаска на детском лице.
весёлая дурка, я знаю,
нас ждёт в беспечальном конце.
венец этих лёгких поэтик -
под глазом казённый фингал.
гагарина первый полётик
в соседней палате блевал.
видать, перебрали с лекарством -
свели всё леченье на нет.
гордись, что и ты государством
замечен, укромный поэт,
что это твои санитары
журнал отобрали "плейбой".
virtuti твои militari.
вернулся твой шар голубой.

2.
так вода от талого снега бежит по саду,
и садовник всю пустую сдаёт посуду.
запрокинув голову, глупые пациенты,
так мы пьём эту воду против всей гигиены.
разве Блок позволил бы воду - прекрасным дамам?
это чистый спирт летит в небесах над домом,
и звенят, как жесть, в горячке весны жестокой
острова блаженных в дельте Невы широкой.
это Блок летит с хористкой своей, актриской.
меховая полость и мотоцикл с коляской.
чем старее он - тем ярче она, моложе.
фонари. неон. стихами - одно и то же.








я говорит салтыков щедрин
зверь обличитель зла
хочешь прорваться звони один
звёздочка треск ноль два
сотни томов восковых неправд
прадед секунд-майор

радуйся имя твоё виноград
на языке моём

я продолжает тулуз лотрек
средней руки горбун
я только в эти холсты одет
в эти штрихи обут
код мой магнит мой на карте крап
шулерский мой приём

радуйся имя твоё виноград
на языке моём

гроздью корми оплети лозой
чтобы глядеть в зрачки
не отрываясь и по одной
строчки мои зачти
писано ощупью наугад
сунуться рылом в калашный ряд
крикнуть в дверной проём
слышишь ли пастырь овечьих стад
слышишь садовник идущий в сад

радуйся имя твоё





не то чтобы особо хлопоча,
весь день чаёк на кухне попивая,
я дикую работу приручал,
и приручил.
теперь она ручная.
одним утком узорчатым жива,
забыв свою скрипучую основу,
она приносит лёгкие слова
по первому заслышанному зову.
я для неё, как для растенья - свет,
как дождь - зонту, как октябрёнку - ленин.
честолюбивый ярлычок "handmade"
на узкую ладонь ее наклеен.
она уже неинтересна мне,
но приручил - ей мир иной неведом...
"пошла! пошла!" - бежит за мною следом
по снегу, по песку, по целине.







чистое тело
лёгкий запах каннабиса
"в нашем отеле евреи не останавливаются
лично проводил отбор персонала и сам
отслеживал родословные
чтобы все зубы - свои
и все сроки - условные
ordnung по первому слову
одну комнату pour la nuit?
было четыре комиссии
никаких насекомых не обнаружено
свежая ненависть к завтраку ланчу и ужину
в полночь немного любви"





вытянешь корешок - и на свет
явятся в майском чаду слова горя:
в питере хорошо, где нас нет,
где озерки и лес до самого моря.
спальных районов ветры. соль сна.
если случится что-то, то - да, с нами.
скажешь "я не люблю" - да, я знал.
скажешь "люблю другого" - да, мы знали.
всё на твоей равнине предрешено,
боже, но я рыпнусь ещё разик.
память моя - дырявое решето.
рожа крива. скуден и плох разум.
только одной верностью наделён,
мелкий шпынёк слова и словоблудья,
буду твой скоморох до конца времён.
до пустоты спасительной. до безлюдья.







на мосту стою, оберегая
летний вечер, тихое враньё,
обучаясь, память напрягая,
создаю легенду для неё,
чтобы как в кино она трёхмерном,
где страдать и плакать ни к чему,
наблюдала взглядом атмосферным
(сквозь очки) небесные ц/у.
красным ли стеклом, или зелёным -
светофор и поворот руля,
идеальный мир ненаселённый,
глянцевая полая земля.
там покажут фильму видовую,
в главной роли - с неизменной, с ней,
гипсовыми слепками торгуя
рук изящных, маленьких ступней.
этот город так бесцельно цепок:
прожуёт - и выплюнет фольгу.
украду один, последний, слепок -
больше не осилю, не смогу.
примеряя ключ к щели замочной,
что ли выйду, гляну на село.

обученье очно и заочно.
соцпакет. отсрочка от всего.







клинические вариации (наблюдатель-2)
Насте Афанасьевой

I
они всё по хордам по хордам
идут
по отрезку прямой
один наблюдает за входом
другой наблюдает за мной
а я полирую окружность
мне жёсткий назначили срок
один наблюдатель
наружный
другой наблюдатель
носок
старательно тянет при встрече
видать новобранец юнец
салага
один на рассвете
другой по ночам при луне
с одним всё о славе и дыме
с другим только молча стоим
а есть ещё третий
за ними
а есть и четвёртый
за ним
а тот кто поёт
незаконен
а тот кто скрипит
ни к чему
уроним
пошлём к посторонним
потом окунём в череду
о родина
ты за стеною
и мы никуда не умрём
зовите меня
паранойя
давайте станцуем
втроём

II
экспериментальная
плавучая
психиатрическая клиника
он собрал всякой твари
по паре
каждая из них
гордо звала себя
"пара Ноя"








ель, сосна...
I
ветер - еловой веткою вверх,
и загудел.
ангел в столовой. это - четверг,
ангельский день.
послевоенный медленный год.
холод беды.
ангел добавку молча кладёт
в детские рты.
ветер им вышьет в воздухе дом,
тонкий такой,
чтобы не пачкать душу враньём,
пальцы - смолой.
чтобы и в жилах, и в волосах -
кама, урал -
он, попадавший часто впросак,
польку играл.

II
любой, но чтобы сосны за окном.
пускай дощатый, карточный - но сосны.
пусть будет лишь одно названье - "дом",
но будет отблеск на закате красный.
и пред тобой, негодным к строевой -
вечерний строй, к морской вовеки годный.
закончен день, сурдиночный и злой,
их музыкою, медленной и медной.

протри, потом поставь свою иглу
из воздуха, и никогда не мимо,
из солнечных квадратов на полу,
из голосов (их называют "гамма"),
все - в очереди, за одним - другой,
и - до реки, до моря, через море,
а там уже столетний лес секвой:
как вы, такой и вам отмерят мерой.

а в воздухе - эфирные тела,
и искры, и горячие светила,
и медленная музыка плыла,
пока на сердце жгло и рассветало.
то закрывал, то открывал глаза,
всё проверял - на месте, не исчезли,
прозрачные, янтарные леса,
как были до, как будут после жизни.







[послесловие к риму]

я только тень я подмастерье жизни

пиши меня на тонкой рыбьей шкурке
на тыльной стороне на штукатурке
слова "капелла" "джотто" "пуццолана"
пей пей чуму из каждого фонтана
и удивляйся как звенит из крана
звенит гудит а после как польется
по капельке расплавленное солнце
другие видят только текст реляций
густую кашу булл и контрибуций
а мы-то подмастерья видим больше
но мы не можем и не сможем боже
иначе бы ходили мастерами
и были бы перстами в каждой ране
и были бы водою в каждом кране
ходили бы и гоголем и верди
но мы ничто но мы никто поверьте
мы только дрожь с рождения до смерти
дрожь по спине мурашки по чернилам
вы слышали что нынче сочинил он
вы видели что нынче написал он

тот будет павел кто зовётся савлом
мы будем разносить благие вести
по крышам по бульварам по предместьям
по рыбьим шкуркам по телячьим кожам
по каплям по базарам по прохожим

но мы никто мы ничего не можем




12 июня
хмыкнешь презрительно - и заживёшь
дальше, ведь слышится узнику
лёгкая музыка - и невтерпёж
замуж за лёгкую музыку.
в небе звезда. на земле холода.
пьянка под окнами вечная.
не сохраняй мою речь навсегда -
на хрен сдалась тебе речь моя.





поклонники опасных авантюр
и громогласных увертюр,
инфантеррибли оперного зала,
любовники невыносимых дур,
которых вам отчизна навязала -

вам говорят, здесь вагнер запрещён,
а вы себе шарашите, на звон
не обернувшись, как в посудной лавке...
читатель, что ты лезешь с рифмой "слон"?
здесь рифма будет свежая: "в отставке".

я тоже бывший вашего полка.
землячество изгнало земляка.
красавицы внимают без восторга.
и остаётся куцая строка
и тихий скрип: от музыки - до морга.

подумай о других, моя тефаль.
тангейзер это, или парсифаль,
но то, что было - было с пылу с жару.
поэтому не умножай печаль,
а пой со мной, надтреснутым, на пару.

пой, не трещи. мне слишком много слов.
мой чай остыл. мой разум не готов.
я личность невротического типа.
полковник сериальный. глеб жеглов,
перелюбивший родину до хрипа.

а музыка, конечно, никуда
не денется. на крайний случай - да,
есть райотдел, вертинский на рояле
и тот подъезд, где, помнишь, в холода
с тобою после оперы стояли.






[завещание]
машинописной копией четвёртой.
потёртым словом. речью непрямой.

позорный мир с блистательною портой,
и выдох облегчения - домой.
там запах газолиновый и пошлый.
зонты от влаги. от жары зонты.
я тоже прыгал в голубые поршни
и двигал мёртвый сумрак, как и ты.
я тоже отирался возле штаба,
надеялся - меня не заберут,
но лёгкий воздух тоникосиллаба
закончился за несколько минут,
а тот, другой - опасен и разрежен,
с отдельными нематерными в нём.
комбинезон по молнии разрежем -
а там горит антоновым огнем,
витийствует, летит над головою,
хрипит и стонет, просит порешить,
холодное, доселе неживое,
но кем-то предназначенное жить.
я падаю на землю. верно, болен,
устал, а может - просто выходной,
а ты иди, мой недозрелый голем.
ты, до ума не доведённый мной,
иди, люби взамен меня, скотина.
хлебай мой суп. твори мои дела.
считай, что злая пуля осетина
вчера меня во мраке догнала.






в подземных переходах пахнет баней
опарышем распаренною плотью
встречать по платью провожать проклятьем
встречать чуть свет и провожать чуть свет
здесь всё для жизни жирная еда
горячие напитки кока кола
грудастые безгрудые любые
задорные с мальчишескою стрижкой
и юноши (бывают извращенцы)
базар вокзал автовокзал сортир

я говорю не ходят смс-ки
я говорю включи автодозвон
я знаю ты не можешь дозвониться
но я когда-нибудь отсюда выйду
нет я не отключён я недоступен
да временно да я надеюсь скоро
ведь ты же заберёшь меня отсюда
мне всё равно на небо или в землю
мне всё равно мне знаешь всё равно






за далью даль сезон спитого чая
за пылью пыль а впрочем знаешь сам
снег отрывает землю от причала
дождь пришивает землю к небесам

и присно говорят тебе и ныне
здесь будут никуда не убегут
прядильные и ситценабивные
и танковый на левом берегу

сентябрь уж наступил ещё до света
вставать зевать и собирать портфель
на русском как провёл понятно лето
на аглицком как звать и сам откель

да что за горе мне сегодня с вами
ну что вскочил петров уймись и сядь
своими говорят тебе словами
перескажи и не гляди в тетрадь